Как говорила мама Форреста Гампа в одноименном фильме - "Жизнь, она как коробка шоколадных конфет". Как говорил сам Форрест Гамп в одноименной книге - "Жизнь -- это вам не коробка шоколадных конфет".

Вот в этом-то и заключается одна большая разница между прекрасной книжкой, и фильмом, который тоже прекрасен - если перед ним не прочитать книжку. Маленьких разниц далеко не одна, но что они - в сравнении с каким-то одним отрицанием, напрочб меняющим смысл.

"Шоколад", "Мосты округа Мэдисон", "Поймай, попробуй" - я смотрела, а потом читала. С Гампом получилось наоборот. Почему-то вспомнился Калифорникейшен. Герой Духовны пишет книжку "Бог вас ненавидит", по которой снимают фильм "Малышка Любовь".

Короче, смотреть кино по прочитанным книгам я, похоже, зареклась. Прости, Грегори Пек с "Убить пересмешника", но шоколадные конфеты тому виной.

Оно само, честное слово.

-- А еще у меня для тебя есть подарок, мам.
Она шарит по карманам, выкладывает на стол сокровища - бусина, заколка, платочек, киндер-игрушка, нет, не то, нашаривает, и благоговейно пересыпает мне в горсть пару латов желтой мелочью. Я только что подбила баланс наличности и понимаю, чо происхождение _этого_ - мне неизвестно. Пользуясь моим молчанием, Бася объясняет:
-- Да это в саду. Настя принесла. Много принесла. У мамы нашла. И принесла, и всем раздала, а я тебе решила отдать, чтобы у тебя деньги были.

Вот и приехали.

Нет, я, конечно, потихоньку рассказываю про назначение и про номиналы. И под моим б(з)дящим оком они заходят в магазинчик сами, и выбирают себе фигню в рамках согласованного бюджета сами, и даже сдачу не только получают сами, но и доносят сами, тот один раз не в счет: у Лизы закончились руки, еще бы - мороженое, хлеб, конфета и какая-то сдача.

Я даже, встретив непонимание на мое "до зарплаты - точно не куплю", на детской грифельной доске нарисовала примерное распределение семейных расходов и принцип добывания денег от работодателя. На круге замзары "работа - зарплата - покупки - работа" дочки поскучнели. Впрочем, я от этого заколдованного круга тоже интереснее не становлюсь. На графическом перечислении "столько на квартиру, столько на сад, столько на бензин и столько - на продукты" дочки погрустнели даже быстрее, чем я, испуганно переговариваясь, а хватит ли на не менее важных нового мишку, велосипед и чешки.

Тогда-то мы и поняли в первый раз, что лучше поход в кафе в пятницу, чем чупа-чупс в понедельник, шоколадка во вторник ну и так далее. И даже мужественно этому плану следовали. Недели полторы.

А потом случилось непредвиденное. Ноут на одном краю стола, стакан молока на другом, а Баська посередине, и ту секунду, что они слились в едином порыве - я не уловила. Уловила печальные капли молока, стекающие с ноута и слезы, льющиеся из Баськи.

Конечно, она плакала. Да что там, в общем-то, я тоже пустила тихую слезу. А что там сердиться-то, и, главное, на кого? Через полчаса Бася собралась с силами, выковырялась из детской, и спросила:
- А что теперь будет?
- А не знаю пока.

Вечером я узнала, что ноут скорее жив. Клавиатура - скорее нет.
- Буду чинить. Чинить - будет стоить денег.
- Ничего мне не покупай. Пока не починишь, -- сказала Бася.
- А сколько денег? - спросила Лиза.
- Тридцать латов.
- Это сколько - тридцать латов?
- Это... Пять карет с лошадью и Золушкой. - Лиза на такую давно заглядывалась.
Лиза поскучнела. И тихо сказала:
-- Лучше бы ты не пила это молоко, Бася...
И я встала на Баськину защиту:
-- Если бы она вообще его не пила, то пролилось бы куда больше.
Я научу их логике. Хотя бы женской.

Я видела, что Баська переживает. Шепну ей, пока Лиза не слышит, -- я не сержусь, Бась, и даже почти не расстраиваюсь. -- И она тихонько так, благодарно прижимается к моей руке, вздыхает тем самым детским вздохом, объемом которого можно надуть пяток воздушных шаров, и все они лягут камнем на пол под тяжестью выдохнутого горя.

В общем, поменяла я клавиатуру, и сказала об этом Баське, как только мы увиделись вечером. Я давно не видела такого по-тихому счастливого ребенка. Счастливого - не за себя, за меня. Так что теперь меня можно совершенно справедливо обвинить в отсутствии логики даже женской, потому что совершенно, абсолютно непедагогично, я им сегодня таки купила эти чертовы кареты. В свое оправдание могу сказать только то, что мы в очередной раз отправились изучать календарь, красным в нем обводя десятое апреля. Потому что до него больше - ни-ни. Чтобы на молоко хватило.

А про Настины деньги...Конечно, я объяснила дочкам, что во-первых, деньги - это не подарок ни разу (мое правило - если уж брать, то хотя бы подарочными картами или посудомоечными машинами), во-вторых, до совершеннолетия принимать деньги от любого чужого, кто не наша сложноподчиненная семья - я запрещаю категорически. До ультразвукового визга, если на улице кто посмеет.

На следующее утро мы отнесли горсть мелочи назад в сад, я отступила от правила не воспитывать не своих детей и мы тихонько отдали деньги Насте. Рассказав, что все-таки лучше, если ее мама будет сама распоряжаться своими деньгами.

Тем же вечером воспитательница сказала, что из всех, одаренных Настей, мы оказались единственными, кто а) рассказал и б) вернул. Что для меня - тоже повод задуматься.

It's not
What you thought
When you first began it
You got
What you want
Now you can hardly stand it though,
By now you know
It's not going to stop
( 'Til you wise up )

Убедившись, что в Вики-Кристине-Барселоне я таки Кристина, отправляюсь пересматривать Магнолию. Пора.

Вечер. Поликлиника. Живая очередь, в которой я последняя и единственная, впрочем, уже нет: заходит Он.

Смотрю, замечаю. Пиджак, джинсы, изящные туфли. Усталые живые глаза, прямая спина, аккуратная попа, сильные плечи, красивые пальцы рук. Ноут в заплечном рюкзаке. Нравится.

Смотрит, замечает. Блузка, длинные серьги, волосы и шпильки. Усталые живые глаза, попа на стуле, коленки. Раскрытый ноут. Нравится?

Наверное. Потому что он открыто отвечает на мою улыбку.

Смотрит. По-английски хорошо - checking me out.

-- Мама, мы скоро пойдем домой? -- Из под стула выныривает Баська.
Он вздрагивает, но еще улыбается.

Звонит телефон. Говорю по-английски. Хорошо.
Прислушивается.

- Мама, я досмотрела плакаты! -- это Лизка возвращается из коридора.
Вздрагивает заметнее. Не улыбается. Вздыхает. Отворачивается.

-- Мама! Ты самая прекрасная мама!
Прислушивается.

-- Ты самая на свете любимая мама!
Поворачивается.

-- Ты самая на свете нужная мама!
Смотрит.

-- Ты - самая на свете красивая мама!
Улыбается и тихонько кивает.

-- Мама! А мы на выходные поедем к папе?
Смотрит заинтересованно и с восторгом. Явно намеревается пересесть поближе.

Звонит мой второй телефон.

Остается сидеть.

Я не умею скрывать эмоции на лице.
У меня розовеют щеки, я болтаю о ерунде и улыбаюсь уже тому, в трубке, по инерции продолжая смотреть в глаза напротив.

Он краснеет и пытается пока познакомиться с моими дочками.

-- Да, до выходных. Хочу. Целую.

Взгляд медленно гаснет. Отворачивается. Вдруг сутулится. А вот и моя очередь. Дочки, вперед.

Доктрица понять не может, с чего я расхохоталась за закрытой дверю кабинета, а я всего лишь обожаю простые такие взрослые социальные игры.

Начала вчера дочкам читать Трех Толстяков, красивое, "старое" издание - это еще моя детская книжка. Книжка еще и вкусная. Опять удивилась, обрадовалась: сочные, цветные, объемные фразы, короткие предложения как выстрел, не книга, живой кукольный театр, яркие лучи в темном зале. И дочки прочувствовали, зацепились, вплыли.

Книга-то детская, а что-то напомнила именно этим объемом, выпуклостью, ясностью.

Поняла. Напомнило. Мастер и Маргарита. Только для младшего дошкольного возраста.

То ли второй подряд не-день-Бэкхема, то ли ПМС, в общем, когда закончились рабочие дела, на меня наступил полный печали, сомнений и подозрений расколбас. И закончился, не успев начаться как следует, потому что когда меня колбасит, я иду подумать в сортире, а там наугад открылась забытая книжка.

"... Эти люди хотя бы честны и живут по своему разумению. И притом удивительно бесхитростны. Никаких сложностей: каждое простое чувство не приобретает у них тысячу и один тончайший нюанс. Они любят, боятся, ненавидят, сердятся или радуются -- и выражают это просто, естественно и ясно, -- ошибиться нельзя... Может быть, это и животная жизнь, но по крайней мере так жить -- легко. Ни кокетства, ни игры в любовь. Если женщина полюдила вас, она не замедлит вам это сказать. Если она вас ненавидит, она вам это тоже скажет, и вы вольны поколотить ее за это, но, так или иначе, она точно знает, чего вы хотите, а вы точно знаете, чего хочет она. Ни ошибок, ни взаимного непониманияю После лихорадки, какой то и дело заболевает цивилизованный мир, в этом есть своя прелесть. Вы согласны?"

(Джек Лондон)

Загоняла дочек в кровать, попутно отвечая на миллион вопросов, по-моему, в этот раз - что-то про планеты, луну и метеориты. Вдруг у Лизки переключился интерес. Резко и в момент, это они умеют.
-- Мама! Ты так много знаешь! А как ты знаешь все?
-- Ну-у... все-таки живу дольше тебя.
-- Да? А сколько тебе лет?
-- Тридцать три.
-- Тррридцать тррри? (завороженно играссирующе). Мама! А когда тебе будет двадцать два?
-- А двадцать два, дочка, мне уже никогда не будет.
У нее на вдруг больших глазах повисает непрошенная слезинка:
-- А почему-у-у-у?

Хороший повод обновить устный счет в пределах ста и понятия "больше-меньше". Для нее-то пока что 22, что 33, это как до луны, с которой мы, впрочем весь разговор и начали. И тем более, что-то знать - не значит понимать, это я скромничаю.

-- Тебе привет от Леши, -- сказала моя коллега.

Я быстренько вспомнила всех знакомых Леш. И задумчиво спросила, какой. Привет мне передавал Леша-четырехлетней-давности-инструктор-по-вождению. Углядел на выходе из офиса, поджидая мою коллегу-теперь-его-ученицу. Леша материализовался на днях в нашей столовке, и мы оба от души похихикали, вспоминая меня за рулем по-первости. Впрочем, езжу я по-прежнему не очень-то хорошо, а паркуюсь и вообще плохо.

Кстати, о. Припарковавшись на днях, я заметила, что из машины рядом машут именно мне.
-- Здравствуйте. Мы с Вами несколько лет назад встречались, но я навскидку не могу вспомнить, где. -- Я поздоровалась со взрослым крупным мужчиной стандартным для неловких ситуаций неузнавания образом. Коллега? Поставщик? Ремонтник?...
-- О, она одноклассников не узнает, - ответил тот, к кому я обратилась на Вы.
Впрочем, он сказал, что меня-то годы не изменили, а я ж действительно про себя все как про девочку думаю.

А потом я собиралась поискать папку со школьными записками, а наткнулась на переписку почти десятилетней давности, и смеюсь теперь, насколько далекими тридцать казались в теперь далекие двадцать в частности и о неисповедимости путей в целом.

Я не суеверна ничуть. Но троекратное тыкание носом в недалекое прошлое не то, чтобы пугает... Забавляет скорее. Об этом-то я и поговорю с еще одной вдруг материализовавшейся одноклашкой за обедом на неделе.

Ох, понравилось.

- She's pretty.
- No. She is not pretty. She is... beautiful.
- And what's the difference between pretty and beautiful?
- Pretty is pretty while young. Beautiful is beautiful forever.

Потом не поленюсь и посмотрю, что это был за прекрасный и увы недосмотренный фильм по ВВС Прайму.

Нежно целовал поутру в лоб и щеки. Встала, выскользнула из объятий.
-- Ты куда?
-- В ванную, полотенце с головы снять.
-- А у тебя на голове было полотенце?

Вечером собиралась второпях, снова удивился:
-- О, а у тебя лак на ногтях.

Тогда я расстроилась. ( И сняла противогаз )

С неделю назад спросил:
-- И как тебе моя обновка?
-- Джемпер как джмепер, -- подумала я вслух.

Тогда расстроился он. Потому что это были очки.

Зато я -- передумала, ( и снова надела противогаз. )
А заодно выщипала брови и заново накрасила ногти.

К слову сказать, все равно мне куда важнее наблюдательность губ и рук.

Закупали. Прятали на полки повыше - для себя же старались. А потом наступала череда праздников, шутка ли, помимо Нового года четыре дня рождения в семье за чуть больше месяца. И вечера становились по-настоящему томными.

Сначала мы ломали печенье. По штучке, пальцами, я наловчилась использовать запястья. Руки, коленки, стол, пол - все в мелких колючих сладких крошках. Потом мы кололи орехи отдельной песней. Советского образца орехокол обладал исключительно декоративными способностями. Наша бабушка обладала способностью снабжать семью всякими странными кухонными приспособлениями, поэтому опытным путем к взламыванию ореховой скорлупы была приспособлена чеснокодавилка. От которой мы все равно отказались в пользу дверей. Щелк и готово, ищи коричневый орех на коричневом линолеуме.

Потом мы эти орехи нарезали. Мелко. Впрочем, мне удалось убыстрить процесс путем использования лукорезки. А потом наступала очередь мармелада, и вот для него-то приспособлений придумано не было, и он прилипал сначала к ножу, потом к доске и в финале к пальцам, пытаясь еще раз воссоединиться клейкой массой на стадии переброса оного в миску с остальными наломанными и нарезанными ингредиентами.

Почему-то, изюм не надо было нарезать. Впрочем, его надо было мыть.

Зато ничего не надо было делать с какао, бух и в миску, и шоколадное чихальное облачко вверх, аккурат припорошить нос.

Еще мы открывали сгущенку, бабушкой подаренным консервным ножом, или вторым, или третьим - какой таки открывал. И из-за черт побери острых рваных краев крышки мне не давали ее облизывать. Облизывала банку. Достигла в этом искусстве невиданных высот. Вернее, глубин. Банки.

Ну, а растопить масло и перемешать все это богатое, уже вкусное, было плевым делом. Отдыхом перед финалом мерлезонского балета: натереть на мелкой терке тонкую плитку горького шоколада. Замораживали.

А потом выложить красивой горкой, почему-то на длинную селедочную тарелку, посыпав и тарелкино дно, и горкин верх той самой шоколадной стружкой.

Да, и все это кулинарное безобразие - обязательно под какой-нибудь старый фильм в старом же черно-белом телевизоре, отселенном на кухню после внезапно появившегося цветного в гостиной.

На следующий день был праздник, присутствующие уминали, смаковали, просили добавки, а я, не отошедшая от вчерашних проб, обгрызаний, доеданий и вылизываний остатков, не понимала уже, что ж там такого вкусного, в этом холодном тортике. Пока через пару дней не находила в холодильнике заботливо бабушкой отложенные несколько кусочков. И почему они так быстро-то кончались? Оставалось ждать следующего празника, благо зимой он действительно был близко.

Как там, по-простому? Шли годы? Так вот. Шли годы. Количество юбиляров уменьшилось в четыре раза. Тортик... тортик не поменялся. Почти не поменялся.

Вместо рук, ножей и бабушкиных чеснокодавилок с измельчением составляющих справляется комбайн. Орехи продают уже очищенными. Изюм можно и не мыть. Консервный нож у меня гениальный. Селедочные тарелки куда-то исчезли, окружающие стали заботиться о калориях, поэтому теперь вместо щедрых толстых высоких ломтей, я катаю тощие колбаски, заворачиваю в пергамент и нарезаю тонко-тонко.

Дети другие, а не поменялись. В принципе, я только контролирую процесс, готовят - они, и я уже знаю, что завтра они и не посмотрят на готовый продукт: весь интерес остался в самом приготовлении, весь голод сладкого утолен в подъедании, пробовании и облизывании. Крышки от сгущенки облизывать не даю, факт! Одну колбаску припрячу в дебрях холодильника. Дочкам восторг через недельку, да и что там, мне - тоже. Тем более, что к следующему празднику нам всем захочется разве что легких летних десертов.

Только что же делать с липким мармеладом, я так и не придумала. Замораживать пробовала. А отказаться жалко, мне эстетически приятны прозрачные мармеладные окошки, мигающие разноцветно на просвет в тоненьких ломтиках.

Да, они очень хотели помимо садовской программы, прочитать дедморозу еще один стих. Вот учить этот стих они... не очень-то хотели. И вправду. Шесть строчек - это очень много, особенно, когда куклы, фломастеры и прочее интересное по вечерам. В общем, накануне праздника я сказала - "лучше пока не надо".

Отплясали построенные в шеренгу дети. Закончилось представление для родителей, в котором, на удивление, себя проявила и малышня, а не как в прошлом году, воспиталки. К детским песням в исполнении пятидесятилетних теть я не очень-то привыкла. Пришел дедмороз, по-местному - Рождественский Старичок, моложавым голосом отпел-отыграл свою программу, да спросил грозно, мол, кто ж стишое мне прочитает.

"Я!" Сказала Лиза и шагнула вперед молодцом Федей-кто-сегодня-на-стройку. Звонко отчеканила первую строчку, удивив в первую очередь меня, потом деда. И замолчала. Напрочь. За-бы-ла. В сту-по-ре, и мой свистящий шепот не помог.

Конечно, ее похвалили. За храбрость. И конечно, эта снисходительная похвала вызвала обратный эффект. Лизка спустилась в зал, залезла на мои колени и горько-прегорько заплакала. Она пропустила последний танец, не заметила снежинок, махнула рукой на раздачу подарков (взяла, взяла Бася два). Праздник кончился, для Лизы - на полчаса раньше, чем для остальных, в рыданиях я различала бессвязное "все видели, что я забыла", "дедмороз расстроится" и еще что-то о стыде и грусти.

Я словила момент. И объяснила, что во-первых, не уверена - не лезь. Во-вторых, раз полезла - голову вверх. Поклонись после первой строчки и сделай гордый вид и вообще, одностишия тоже бывают. В-третьих, реабилитация не за горами, ведь дед мороз вроде как к нам домой тоже заскочить собирался (ничего, прослушает мой папа шесть строчек на латышском), она сможет прочитать все. Если выучит, конечно.

И Лиза выучила. Засыпая, шептала заветные шесть строчек, просыпалась, и складывала песню, из своей музыки и въевшегося в память стиха. И дедмороза, похоже, ждет не для подарков уже, а для демонстрации самодеятельности.

Я обрадовалась, успокоилась, и расслабилась. А вечером залезла в банк, который интернет: перевод уже ждали. Взялась за дурацкий калькулятор кодов... и спросила почти нестрого: "а кто с этой черной штукой игрался?" "Я". Баська. Блин, Баська, а не вечная-шкодница Лиза. Что долго рассказывать - Баська играючи заблокировала калькулятор.

Нет, я не ругалась. Но сами знаете, дети чувствуют, когда их хулиганство становится по-настоящему неприятным родителям. Поэтому Баська просто горько плакала в детской. Первый раз, как никак - я никогда не заморачивалась прятаньем ноута, пультов, телефонов, оно само собой было "нельзя". Первый раз Баська засыпала сама в детской, с моим "спокойной ночи, но сидеть с тобой я не буду".

Первый раз на следующее утро мы отправились в ближайший супермаркет, в филиал банка, с предупреждением "никаких покупок" (обычно Максима для них - это жвачки, булочки, сок и прочие дух захватывающие съестные сокровища). Воспитательный момент был испорчен банковской служащей: я-то в педагогических целях собиралась минут десять посидеть в длиннющей очереди и только потом воспользоваться правом золотого клиента быть обслуженным сразу же. А девушка возраста пробуждения материнского инстинкта вытащила меня с дочками из толпы и прошептала "пойдемте, я вас так, без очереди". Сбивчивый Баськин рассказ о произошедшем привел девушку в восторг и желание похвалить. Я дернулась было, но увидела, что преувеличенная ласка возымела обратный эффект. "Не понимает что-ли, что мама расстроилась", пробубнила Баська, и на обратном пути пять раз переспросила, а надежно ли я спрятала новые коды.

И вроде можно было посомневаться, а поняла ли что-то Лизка, и усвоила ли урок Баська, но через пару дней и одна, и вторая, в предсонной откровенной болтливости сказали со вздохом "а знаешь... мне все еще немного стыдно". И я сказала: "знаю". Они знают, когда мы расстраиваемся. Я вижу, когда они по-настоящему переживают.

А ведь все было заранее распланированно. Рождество чайлдфри, Новый год - с детьми и дедморозом. Дочкины понедельничные тридцать девять спутали карты. Поход по аптекам - пробил брешь известно где. Печально забиваю чеки в личную бухгалтерию. Статья расхода - медикаменты. Сумма - 3.14. Вынуждена согласиться. Он самый.

Идеально выглаженные, новехонькие, по-зимнему бело-голубые атласные платья. Чинная походка и ожидание чуда, для взрослых театр начинается с вешалки, для детей - с команды "одеваемся и выходим!"

Интересно все - бархатный край самого-самого верхнего балкона, огромная люстра со страховочной сеткой, слова "кулиса, занавес, оркестровая яма, софит, увертюра". Да, увертюра, и они замирают, а потом тихий "ах", это открылся занавес, краткое содержание я рассказала еще по дороге и им понятно абсолютно все, можно почувствовать, как в них вплывает музыка. И конечно, пирожные в перерыве, и перевернутые наоборот бинокли, и восторг и взволнованное "а дальше - будет?". И к концу второго действия девчонки таки начнут тихонько танцевать, благо место позволяет. А дома вытащат нарядные "пачки" и повторят танцы. Когда наутро я напеваю пару мелодий, они безошибочно угадывают и подхватывают. И никаких вам мама не пой, дочки заколдованы красотой и волшебством того, что для них пока еще искусство.

Что до меня... похоже, я выросла. Не берусь сравнивать, сколько от хореографии Петипа осталось в местном Щелкунчике, но увы. Четыре воздушные балерины, парящие в прыжке и приземляющиеся на сцену с тяжеловесным, физически ощутимым стуком и грохотом почему-то затаптывают мое чувство прекрасного. Да, понимаю, что состав максимум третий, какого еще ждать в в новогоднем балете, что танцуют в середине недели в начале декабря. И не понимаю, как меня могла не зацепить с детства знакомая музыка. В Щелкунчике всегда, каждый раз, есть пара кусков, пробивающих меня на слезы даже в ехиднейшем из моих настроений. А тут не взяло. То есть вообще. То ли трава не та, то ли я совсем стала приземленная, признаюсь, было обидно и грустно.

До тех пор, пока по заказу благодарных зрителей я не включила тот старый советский мультфильм. С прекрасной и прочувствованной музыкой. Все со мной в порядке, не зачерствела еще.

А там... там отыграли. Отработали. Ну что же. Местечковый театр стал местечковым и для меня. Плюсы есть, сэкономила на Ромео и Джульетте. Не пойду, лучше скачаю Прокофьева забесплатно и попрошу станцевать дочек.

Для которых два часа, проведенных в театре, стали самым настоящим волшебством. И я не буду их разуверять, а то и так - им пять с половиной, а в дед-морозов уже не верят.

"Нам за тридцать уже, и то, что было, не смыть ни водкой, ни мылом с наших душ". Ух, как мы свистели от восторга в толпе, когда Григорян чуть изменил слова старой песни. Ему-то уже под пятьдесят, наверное, а нам теперь - как раз за тридцать.

Взрослые-перевзрослые, зрелые-половозрелые, романы, мужья, дети, расставания, старые друзья, новые недуги, карьеры, разочарования, открытия, еще чуть-чуть, и сами заведем волынку о "когда-то более зеленой траве".

Все равно дети. "Але, мама?". И понеслось. И завелось с полоборота. Не так живем, не на то тратим, не тех выбираем, кого растим и вообще посмотри на себя. Делай уроки. Ложись спать. Вымой руки.

Доверяем. Выкладываем душу в долгих разговорах, рассказываем сбивчиво, доказываем, оправдываемся, я уже большая!

Гладят по голове, смотрят понимающе, и бац, в нападение, я говорила, я предупреждала, и вообще ты кто такой.

Ох, больно. Обидно. Вы меня не понимаете! Никто-никто! И не буду я доедать, не накладывай! Борщ сквозь слезы. Вкусный борщ. Как в детстве. Добавки?

Кричите. Не понимайте. Грозитесь мнимым сердцем и неподдельными нервами. Обрывайте провода, а потом бросайте трубки. Все равно знаем: когда совсем плохо, невмоготу и никак, есть старый диванчик. И плед. Закроешь глаза, ловишь тепло родной руки, и такой взрослый, умный, можно сказать директор школы, вот эти полчаса покоя ни за что не отвечаешь. Никуда не торопишься. Ни о чем не думаешь.

Потом опять не поймут. Да пусть их. Вон, следующие подрастают, кого не понимать уже нам.

Они умеют бить больнее всех и умеют защитить от всего. Призрачная защита старшего. Держит? Ого-го.

Как держит, вернее, как держала - увы, чуешь, становясь самым старшим.

Хопа, и это в моей кладовке лежат старые письма, медали, ложки и часы, вперемешку с так и невыброшенными счетами от уже проданной квартиры. В моем шкафу на плечиках пахнут детством два невыброшенных старых платья: а как влетело за примерку в шесть лет. В мой дом возвращаются альбомы твоих детских фотографий. В моей шкатулке селятся кольца, прабабушкины, бабушкины и мамины. В случайных отражениях я иногда вижу не свое лицо. Мы стали похожи. И когда сбивается что-то в телефонной связи, я эхом слышу совсем другой мой голос.

Это в моем багажнике завелись грабли для сбора сухой травы. Вот тогда и накрыло ответственностью. Я старшая. К гордости взросления прибавилась капелька страха. А мама больше - не придет. Ни поругаться всласть, в заведомо проигрышной ссоре. Ни борща. Впрочем, для меня это - обожаемый суп с геркулесом.

Нет, объективности в диалогах о ничего не понимающих родителях от меня ждать не стоит. Я скучнею и начинаю брюзжать. Все потому, что я - старшая. Почти старшая, да простят меня все мои взрослые, у кого так классно болтается разговаривается, ну и у кого не болтается, перехватывается до зарплаты, и к кому я по-прежнему иногда тянусь за теплом, советом и беспокойством.

Дано. Мобильник с зубом 2.0 - одна штука. Мобильник с зубом 2.1. - одна штука. Гарнитура 2.1, в теории поддерживающая два аппарата - одна штука. Инструкция - одна штука. Языков инструкции - четыре штуки. Понятных мне языков инструкции - ноль штук.

И вполне понятно, что требуется.

В общем, при помощи гугла, какой-то матери и латыша, частично знающего норвежский, квест пройден.

Осталось выяснить, а понравится ли мне ходить с заткнутым изящной черной фигней ухом.

Для тривиального копирования для кое-кого дюжины песенок использовать родную гигабайтовую флешку (спасибо, сам знаешь кто:)) совершенно не хотелось: не люблю, когда мое вставляют в чужое.

Выход был: в виде старой флешки прошедшей с мной институт, четыре работы и полгода в детской в качестве зубопрорезывателя. Выход даже нашелся: я таки вспомнила, где видела ее в последний раз. Недаром флешки считают неубиваемыми, и эта запросто выдала информацию. О, так и не сданные курсовики (спасибо, сама знаешь, кто).

Я радостно спихнула старые файлы в очередную вечную временную папку.

И не смогла завершить копирование.

Флешка была восьмимегабайтовой.

Как мало, однако, мне было нужно для счастья в далеком двухтысячном.

У Баси выпал первый молочный зуб.

И до меня вдруг дошло, что им уже пять с половиной.

А Лиза расстраивается, что зуб не у нее первой выпал.

Я говорю, не расстраивайся, будешь первой, у кого зуб выпадет второй.

И ее это вполне устроило.

Им всего пять с половиной.

Мне снился сон, как я рисую то, что ты поёшь.

И я прекрасно понимаю, что она имеет в виду.

На мой невзыскательный взгляд, одной из лучших игр слов в переводах кина было "Крепыш" в отношении четвертой серии Die Hard.

И - "Теперь Бига покерили" - из местных субтитров к незабываемому САТЦУ, это про их свадьбу.